Растворение

Глава три. Растворение.

Шагая вдоль солнечных проспектов и уютных улочек Кристальной Империи, единорог чуть улыбался и коротко кивал приветствующим его пони из числа знати да стеной непроницаемого безразличия встречал пони обыкновенных, не имевших рода или чина. Пусть и был он разодет в сплошь тряпьё для большей конспирации, однако, глазу намётанному, аристократическая жилка эквестрийского толка выдавала весь маскарад с головой. Жилка, буквально вбитая в его природу и проникающая вовне идеальной осанкой и манерой походки, какую, если и заметить у случайно проходящего мимо пони, то становилось это зрелище смешным и нелепым. Противоестественным.

Даже проходя мимо «лечебницы для душевнобольных имени святой Селестины», в какой, согласно традиции, обитались преимущественно культисты тирана Сомбры, принц лишь еле заметно поморщил нос и никак иначе не выдал собственного презрения к этим несчастным, слабым рассудком существам, в собственном безумии давно растерявшим всякое благодушие и отринувшим бытие правоверных подданных монаршего престола.

И всё же совсем скоро, спустя несколько проплывших мимо его взора домов младшей знати, аристократическое самообладание Блюблада пошатнулось.

Несколько гвардейцев, все как на подбор подтянутые и моложавые, выводили из усадьбы недавно разорившегося рода Криталстоунов кучку фальшивомонетчиков и перьекрадов.

Сами по себе подобные профессии были далеко не из самых прибыльных, — и больше того, временами оказывались убыточны, — но почему-то из года в год по всему Эквусу, каким-то непостижимым всякому ученому мужу образом, возникали представители этих специфических ремёсел. И подобная проблематика общественной среды была ничуть не загадочнее пошатнувшегося душевного равновесия самого принца, в миру известного своею чопорностью. Чувствительное нутро его пронзила странная смесь из презрения и недоумения, когда молодые гвардейцы принялись рядить самых настоящих преступников в рубахи с длинными рукавами и вешать на их шеи ошейники с бирками.

«Ну что, скажите на милость, совокупляет самых откровенных и отъявленных преступников, осознанных в собственном злодеянии, с обыкновенными безумцами?» — озадаченно думал он, приближаясь к стражникам. — «А с другой стороны, кто я таков для Кристальной Империи, чтобы иметь право судить её нравы и порядки, верно?»

Не прошло и пары мгновений, как за этой процессией загалдела толпа приезжих из пригорода, эквестрийских туристов, местных журналистов и прочих зевак да сплетников, какие, точно стая мух, извечно облепляют всякие нечистоты и оживают их собственным тлетворным присутствием. Но пройдя чуть дальше, из одной толпы, обсуждающей сущий срам, творящийся на улицах кристального града, он проник в новую, куда более инаковую и разношёрстную.

Эти пони, в большинстве своём, всё также состоящие из не здешних, сновали в ярких одеждах совершенно не свойственных местной погоде. Толпа громко обсуждала какую-то совершенно не интересующую принца чепуху, что-то про книги и сочинения самых разных нишевых авторов, что-то про... О богини, о таком принц даже думать не смел. Он готов был пролиться на брусчатку и стены городских усадеб праведным гневом, совсем нарушив всю конспирацию во имя пресечения всякого грехопадения, но сдержался. Тут мечущийся в тихом гневе Блюблад обратил внимание, что из всей толпы основу галдежа составляла лишь пара особенно впечатлительных пони. У кого-то из них, прямо на сдельных сумках и в гривах, красовались самые разномастные значки из всевозможных городов Эквестрии.

«Путешественники,» — успокаиваясь, подумал принц.

Кто-то из них решил начать своё хобби именно с Кристальной Империи. Не удивительно, что сегодня на улицах кристального града, даже в районе знати, наблюдается значительное увеличение числа стражников. Увы, там где собирается много ротозеев, по обыкновению и от незнания своего совсем не чтящих местные обычаи, там же собирается масса личностей весьма непривлекательных, основной заработок которых есть обман и всякое мошенничество...

«Дегенераты,» — молча кивнул Блюблад, проходя мимо напёрсточника, чью шкуру тронула страшная западно-грифонская хворь, от чего была она бела и покрыта черными пятнами, точно червивыми туннелями, ведущими к давно уж сгнившей сердцевине.

Весьма любопытно, что волна происходящих преступлений не была спровоцирована недавним наплывом чейнджлингов, нашедших в империи средь льдов приют и дом сразу после разгрома Королевы Кризалис. Они изящно интегрировались в общество и сложно было найти пони, который бы в открытую проявлял к ним ненависть. Недоверие — да. Опасения, неприязнь, требовательность, насмешки и временами даже драчливость — тоже да. Но вот ненависть — совершенно и точно нет.

Подавляющее число жителей Кристальной Империи относились к дырчатому народу скорее с любопытством, как к диковинке, нежели с презрением, как к врагу. Те же из дырчатых, кто не нашел себе дела в кристальном обществе, беря роли всевозможных разнорабочих, актёров или куртизанок, приобщались к идее, сплотившей их в едином порыве — трудиться в королевском замке во благо правящей семьи и ради той любви, что могла одарить их принцесса-аликорн, так милостиво, в противовес эквестрийской диархии, простившая чейнджлингам все их прегрешения. Впрочем, никто наверняка не знал чем именно занимались замковые чейнджлинги, но слухи расползались разные, и плодились они, как лесной пожар.

Кто-то выдумывал, что чейнджлинги, способные изображать самых разных пони, становились шпионами на службе двора или очередного аристократа; кто-то сетовал на то, что существует некоторый тайный сговор между чейнджлингами, двором принцессы и неплательщиками в тавернах, так удачно получивших возможность свалить свой долг на очередного чейнджлинга; а кто-то сочинял совсем странные небылицы, будто бы ради пропитания они становились убийцами на службе короны в обмен на дополнительную пайку и привелегии.

Нельзя было сказать, что их мало кормили. Чейнджлинги, наравне с пони, были весьма и весьма обеспечены. Впрочем, жадность свойственна каждому разумному существу.

Тут во тьме неприметного переулка сверкнуло... нечто. Оглянувшись и не увидев, чтобы кто-то за ним наблюдал, принц почувствовал укол любопытства и одним шагом вынырнул из бесчисленного потока пони. Пройдя несколько шагов меж двух холодных стен, он наконец разглядел источник блеска — то был маленький фарфоровый дракончик, в пасти которого зияла звезда из отражающего кристала. Именно она привлекла внимание принца.

«Эх... видимо турист обронил. А я-то думал, что наконец нашёл нужный знак,» — Блюблад наклонился, чтобы поднять свой трофей, но услышал странный хруст гад своею головой. Прямо рядом с дракончиком упал кусок только что отрезанного яблока.

Блюблад быстро поднял голову и стукнулся носом прямо о грудь жеребца. Не теряя самообладания, он шагнул чуть назад, чтобы разглядеть неизвестного. И действительно, то был красный жеребец, на чьем носу, точно влитые, но совсем не подходящие эпохе, сидели черные солнцезащитные очки. В неровных зубах его, словно влитая, умостилась старая трубка.

— Дядь, скажи который час, а? — прозвучал нахальный, поддатый голос.

Одним изящным мановением рога вытащив карманные часы из-под тряпья, Блюблад открыл их и ответил беспристрастным голосом:

— Девятнадцать. Без пяти.

— А чё, какие у тя котлы то... — присвистнул пони. — Дворянские что ли?

На это Блюблад наигранно усмехнулся и на мгновение обернувшись приметил, что позади него уже стоит еще один пони. Взгляд принца вернулся к красному жеребцу.

— Так я ж дворянин.

Ответ вызвал смех как у коренастого пони, так и у его подельника, которые, видимо, решили, что дело выйдет пустяковым.

— Да ну? — удивился красный, склабясь пуще прежнего.

— Что, не веришь что ли? — усмехнулся принц.

— Не.

— Честное слово!

Вдруг красный стал совсем серьёзен и, набрав полный рот дыма, ответил:

— Дядь, не в масть тебе такие котлы — давай, снимай.

Блюблад артистично вздохнул и захлопнул часы. Во всём этом действе чувствовалась некоторая напряженная, опасная наигранность, но именно этого принц и добивался. Потому всего мгновения сумятицы ему хватило, чтобы незаметно для окружающих ослабить телекинетическую хватку и сконцентрироваться на боевом заклинании.

— А ты мне закурить, — сказал вдруг эквестрийский принц и засмеялся.

В унисон ему смеялся и грабитель, видимо, расценивший происходящее: как до боли абсурдный анекдот, точно жертва его была преступником просящим стакан воды перед казнью по средством утопления.

— Мена? — весело уточнил красный.

— Мена, — тут же подтвердил Блюблад.

— Я тебе трубку, ты мне — котлы?

— Пошло, — покивал единорог.

— Держи, — ни секунды не раздумывая пони вытащил трубку изо рта и протянул её Блюбладу.

— Спасибо, — принц тут же взял её копытом и слегка постучал о стену, чтобы стряхнуть ставший тлёй табак.

Красный пони продолжал улыбаться во все зубы.

— Снимай, — наконец сказал он, когда пауза затянулась.

— Ты чего не в лечебнице-то? — спросил Блюблад, кладя загубник в рот.

— Здоровый, бля, — набычился вдруг красный и шагнул вперёд, — не видишь что ли?

— Да ну? — удивился он.

— Ну, — злобно произнес красный пони и снял свои очки, чтобы испугать единорога собственной ненавистью.

Этой оплошностью тут же воспользовался Блюблад и, надув щёки, выдохнул из трубки целый сноп искр и табака прямиков а глаза жеребцу.

Блюблад сразу ударил в здоровенное адамово яблоко копытом и красный свалился на землю, как тут же сзади на принца кинулся второй грабитель. Но Блюблад был готов и к этому и, чуть откинув голову, запустил тому ударное заклинание прямо в подбородок.

Тяжело дыша, принц остался стоять один, пока под копытами его валялось два стонущих тела. У ноги принца опустился прекрасный алый цветок.

— Занавес! — прозвучало за спиной чейнджлинга, и пред лицом его затворили две красные шторы, а за ними — послышался град аплодисментов и любовных потоков.

Чуть отдышавшись, он помог подняться тем двоим, с которыми совсем недавно бился и вместе они вышли обратно на сцену, чтобы дать поклон благодатной публике, забрасывающей их цветами, монетами и драгоценными камнями.

Только теперь принцесса Кейденс, довольная представлением, махнула копытом, и её крытая карета двинулась дальше вдоль главной улицы, что звалась с недавних пор улицей талантов, ведь именно на ней подобные развлекательные представления на все манеры и лады давали чейнджлинги и простые пони, дабы заиметь возможность продемонстрировать своё мастерство и, при большой удаче, бесплатно поступить в театральную школу её величества.

У Кейденс было до безумия много планов относительно получившегося с чейнджлингами и кристальными пони симбиоза. Например, совсем недавно были открыты «сборники любви», где любой желающий мог за символическое вознаграждение стать донором любвеносного семени для некоторых малоимущих чейнджлингов и, естественно, их королевы.

Глубокий, тяжелый вздох прервал тягучую мелодию и пробудил смутный разум, всепоглощающие думы которого были недоступны простым смертным, и от того извечными, хищными щупальцами скрывалась за горизонтом грядущего.

— Прости, Шайни, — неловко улыбнувшись, кобыла спешно зашторила окошко богато украшенной кареты. Занимательная сцена скрылась от её взора. — Я пыталась забыть её, но...

Сама того не замечая, розовый аликорн вновь и вновь напевала въевшуюся в саму её суть мелодию.

Мелодию её поражения.

Мелодию её торжества.

На это жеребец лишь снова вздохнул, совершенно истощенный собственными тяжкими мыслями, так и норовящими зароиться на свинцовом, ржавом от сомнений языке. Кремниевые песчинки секунд одна за одной скатывались с синей гривы, и где-то там, в самом низу, ударялись об пол плоской чаши, как когда-то на глазах Шайнинга бились хитиновые существа — такие слабые и беззащитные пред лицом королевы, пред лицом неизбывного голода. Наконец идеально ровную линию его губ нарушил нежный, будто вечерний ветерок, поцелуй. На лице единорога промелькнуло вымученное подобие ухмылки, и язык его, разогретый и смазанный мимолётной нежностью, пришел в движение.

— Кейденс, дорогая, я... — его рот, открытый и готовый выплюнуть скопившуюся там заскорузлую фразу, замер.

— Ты-ы-ы? — весело подтрунивая, она ткнула в белый бок кончиком крыла.

— ...думаю, ты должна остановиться.

— М? — насторожилась она, чуть сощурившись. — О чем это ты?

На это Шайнинг молча кивнул на пол, где сидело существо. Черное и большое, покрытое хитином и отверстиями. Существо, чей взгляд был пуст, чья грива болотисто-зелёными клочьями и тёмными колтунами собралась в блестящую жиром кучу. Существо, чья голова на безвольной тонкой шее, словно бы на веревочке, металась в такт покачивающейся при движении повозке, готовая в любой момент оторваться и провалиться в самое небо.

— А что не так с моим Спермоглотиком? Или... — глаза её вдруг распахнулись, полные радостного удивления, — поделиться?

— Я... Нет, я... Я, конечно, не против, но... Пфр, Кейденс!

Звонкий смех наполнил естество Шайнинга умиротворяющей ностальгией по молодым годам, когда он был простым гвардейцем, возвратившимся со службы раньше положенного, а она — лишь няней его младшей сестры, задержавшейся в их доме дольше положенного. В нос жеребца ударил призрачный аромат мятного чая и свежей выпечки.

— И всё же, то, что ты сделала с Кризалис было...

— Заслужено, — не медля и мгновения, вставила Кейденс.

— Ужасно, — настоял единорог.

— В том числе, — флегматично улыбнулась аликорн, на чем их беседа стихла.

---

— Я, получается, злодейка... Да? — С сомнением пробормотала Кейденс, наслаждаясь послеобеденным минетом.

Мысль о том, чтобы вновь испытать ментальную крепость черномордой игрушки время от времени посещала аликорна, особенно в моменты духовного упадка. Однако в последние разы она совсем перестала получать от этого процесса удовлетворение. Её бывшая противница, та что посмела посягнуть на мужа принцессы, окончательно свыклась со своею судьбой — она больше не пыталась схитрить, не протестовала, не торговалась и не молила о пощаде. Вовсе нет. Всего одно слово, и Кризалис покорно откроет рот — и не потребуется больше никакой магии и никаких иных средств, чтобы влить в её беззубую пасть очередную порцию любви. Всего единожды ей удалось изображать покорность в течении недели, чтобы в один момент попытаться откусить кормящую её нутро мясную палку, но Кейденс успела успела зажечь рог и... Немного перестаралась. С тех пор Спермоглотик была смирна и покладиста.

Всхрапнув, принцесса устроилась поудобнее и содрогнулась в спазмирующем сладострастии, когда беззубая пасть в немом ожидании сомкнулась на окоёмке пульсирующей головки.

— Скажи-ка мне, Сырок, — сильный толчок, больше походящий на удар, и черный хитин с гулким хрустом, словно треском, с каким проламывается под ногою сухой свежевыпавший снег, ударяется о холодные и белоснежные полы кристаллической залы. Кейденс самодовольно улыбнулась получившемуся результату и полным презрения взглядом воззрилась на Кризалис, сверху вниз, словно бы на бесправное животное, в надежде вызвать хоть какую-то реакцию. Реакции не последовало. — Многие сотни и тысячи лет ваше жалкое существо жило лишь тем, что паразитировало на нас, миролюбивых пони; вы проливали наши жизни ради жизни себя. Так воцарились баланс и гармония — хищников мало, и они должны стараться, чтобы выжить, а травоядных много, и они должны стараться, чтобы не стать жертвой хищников. Но... Жадность вас сгубила. Вы презрели натуральный баланс. Вы пошли в бой с пони и самой природой, желая не охотиться на нас, но владеть нами, точно рабами и ходячей едой. Вы сражались и были повержены, и вот оно, ваше горе, — она обоими копытами обвела всё помещение, но намекала явно на большее, нежели одна комната. Кейденс говорила про всю кристальную империю целиком. — Бесплатная еда, работа согласно способностям и совершенное отсутствие конфликтов. Разве ж это не рай, построенный для двух видов лично моими копытами? Разве не достойна я любви и почитания больших, нежели все те, кто сводил наше сосуществование лишь к войне и кровопролитию? Разве довольствовались бы вы кнутом, когда есть овёс? Так от чего же, скажи мне на милость, окружающие меня пони так невеселы? Откуда в них столько сомнений? Почему лица и думы их полны уныния?

Кризалис молчала. Минуту. Две. Она совершенно не шевелилась и даже подняться не пыталась. Судорожно она придумывала ответ, вся, целиком и полностью, поглощённая одной единственной целью. Наконец две испещренные сухими трещинами линии губ её отворились:

— Не знаю.

— Естественно, ничего ты не знаешь! — рассмеялась Кейденс, снимая один из серебряных накопытников, который тут же и швырнула прямиком в лицо бывшей королевы.

Ни писка, ни шороха. Лишь тонкий алый ручеёк пробежал от основания черного рога, огибая острую скулу и заструился всё ниже и ниже, да зелёное свечение, не давшее накопытнику повредить, — или повредиться об, — зеркальный пол.

Её крылья не были связаны, на её роге не было кольца, а на копытах — цепей. И всё же королева так и осталась сидеть на месте, полная смиренного ожидания. После очередного эксперимента розового аликорна буквально весь мир придворной Спермоглотика был сосредоточен на чреслах принцессы — том единственном, что таилось меж ними; том единственном, что заполняло бездну неизбывного голода, том единственном, что могло поддерживать бывшую королеву сытой.

— А если оно и так, то что с того? — ухмылка аликорна, вновь надевающей протянутый ей предмет одежды, была полна в равной степени и мёда и яда. — В любом случае, Спермоглотик, это лишь начало нашей очень и о-о-очень долгой, счастливой истории. Такой долгой и счастливой... Подойди ка сюда, у меня для тебя есть ещё одна порция.

И вот она уже подходит — звонкий и цокающий звук из-под её копыт разлетается по всей зале; дыхание соприкасается с запахом, нутро дрожит в предвкушении, а под распростёртым пред ней лобком, изготавливаясь к игривой войне, наливается кровью розовый фаллос. Над членом принцессы возвышается чейнджлинг, она медленно раскрывает пустую пасть и резво бросается вперёд, как зверь — без покровов, без масок, энергично и живо лобзая гладкую поверхность, всё быстрее и быстрее. Она втягивает его, огромная, черная и бескомпромиссная, как сам голод.

Она думает, что никогда не проголодается. Она говорит себе, что никуда не уйдёт. Она кланяется каждому пони и чейнджлингу, когда случайно встречает их во дворце, плавно отступает, как тень, под эманациями чужих, добрых к ней чувств. Оставшись одна, в тени, она откидывает прядь болотистой гривы и выпускает тихий вздох — она всеобщая любимица, эта кобылка.

Кейденс машет хвостом, и мухомороподобная головка её члена оказывается всё глубже и глубже — и вот она уже почти в желудке, извергается семенем. Спермоглотик делает глоток, она давится, когда головка члена стремительно вырывается из её глотки, вновь оказываясь во рту. Она посасывает и лижет. Язык её лёгок и проворен. Она никогда не проголодается. Она знает, что никуда не уйдёт. Она будет есть и днём, и ночью, и все её любят. Она никогда не насытится, эта кобылка. Она поглощает и поглощает. И знает, что никуда не уйдёт.