Глава 2 — Красный цветок

Привычным движением копыта Ксанфа сняла печать с герметической двери. Массивная плита покорно отступила перед знатной кобылой, открывая ей помещение лаборатории. Два дивана перед низким столом, стеллажи с книгами и пульт управления машинерией внутренних камер. Ничего не изменилось за прошедшие годы, и даже Косма всё так же занимал один из диванов.

— Что читаешь? — Спросила Ксанфа, бросая взгляд на книгу в копытах брата.

— “Война зебр”. Написана в Эквестрии и там же запрещена, задолго до… всего этого. Приятно вспомнить, что не все пони самодовольны и ограничены.

Кобыла обошла диван кругом и сама заняла второй. В задумчивости она переводила взгляд с Космы на пульт и обратно.

— Ты знаешь, я уже довольно давно поняла, почему для этой работы выбрали нас. Все эти годы ты кормил духа отборной пропагандой. Но мне интересно… ты сам веришь в это? Свобода, равенство, вечность…

— Я и сам не знаю, дорогая сестра. Иногда хочется бросить всё и выпустить нашу гостью погулять безо всяких предосторожностей. Кругом та же гниль, тот же круг склок. Только позолоченный. Почему бы не добавить ещё немного? А ты спрашиваешь потому что…

— Панацею казнили. Жар-пламенем.

Косма отложил книгу и сосредоточенно уставился в потолок. Если кто-то в империи и не знал Панацею, то узнал после начала войны. Она была самой ярой сторонницей возврата к переговорам и настоящей живой святой для солдат. Никто ярче неё не воплощал идеал страны целителей, и даже пони относились с почтением к имперским полевым врачам, а зебры — к эквестрийским. Этому не мешало ни новое оружие, ни новая власть: несмотря на всё ожесточение обоих народов братство целителей держалось. Ничто не могло заставить Панацею свернуть с пути.

— Каково обвинение?

— Порча. Другими словами, они не хотят объяснять.

— И у тебя есть гипотеза насчёт этого.

— Да. Если бы Панацею хотели наказать за приказы военным целителям или за сыворотки, так бы и поступили. А если бы звёзды правда коснулись её, кому бы пришло в голову скрывать доказательства? Что-то вроде найденной у неё книги или артефакта…

Всем было давно известно о приказах брататься с врагом, как и о том, из чего делаются некоторые лекарства. Кровь Золотого Племени была тяжким бременем и несла вместе с жизненной силой могучие страсти. Слабому духом она грозила чудовищным превращением, но Панацея переливала её безрассудно, напоказ жертвуя собой и роднясь со смертными. Одного этого было достаточно, чтобы целительница лишилась всякой власти и отправилась на долгие годы если не в иной мир, то в темницу, но кому-то понадобилось сделать её изгнание вечным.

— Хочешь ли ты сказать, что её “порча” — это просто сказка для плебса? — Спросил Косма и оглянулся на пульт. Сестра последовала его примеру.

Микрофон был выключен, а значит, машинный дух не мог их слышать. Если, конечно, в устройстве не было секретов.

— Именно так, — сказала Ксанфа, на всякий случай всё равно понижая голос, — Настоящее обвинение было в том, что она оставалась преданной старине. И я боюсь, что ты можешь стать следующим…

— Это связано с моей “пропагандой”?

— Именно. Ты рассказываешь своей возлюбленной о том, что должно быть, но не о том, как на самом деле. И это работало до тех пор, пока её не потребовали выпустить.

В течение нескольких лет все результаты и образцы, получаемые от дириады, исчезали под покровом секретности. Неизвестно было, куда они отправляются, а о том, что с ними делают, можно было только догадываться по запросам новых исследований. И вдруг поступил приказ подготовить древнего духа природы к бою, а вместе с приказом — компоненты оков, что носило, похоже, её нечестивое потомство, спрятанное пока что в далёких лабораториях.

Военачальники были в полном отчаянии.

— Ты думаешь, что меня назначат виновным если что-то пойдёт не так, — произнёс Косма. Он не спрашивал, а утверждал это как свершившийся факт.

— Не “если”, дорогой брат. Мекона будет жить с нами, в империи. От неё нельзя будет прятать всё. С ней придётся считаться, особенно если она принесёт нам победу. И поскольку я не вижу, чтобы консулы собирались выполнять свои обещания, рано или поздно у твоей подруги возникнут вопросы. И тогда её либо околдуют, либо…

— …”либо”, сестра моя. Эту деталь оков упустить было сложно.

— Ты… тебя это совсем не смущает?

— Нет. Не то чтобы я мог что-то с этим поделать.

Мекона не знала точно, сколько времени прошло с момента её пробуждения. Она не ощущала смены сезонов и могла только догадываться о днях и ночах по тому, как исчезал и вновь появлялся её компаньон. Иногда ей отчаянно хотелось вновь увидеть природу, но тогда дириада напоминала себе, что её заточение — знак почтения со стороны зебр. Они относились к проклятию со всей серьёзностью, и выхода без исцеления быть попросту не могло.

Зебра — а он был, почти без сомнения, один и тот же — говорил всё так же, через своего странного переводчика. Дириада не смогла разобраться, кто он такой, только что он не из дерева или плоти, а потому не боится её. Это звучало невероятно, но переводчик поклялся, что неспособен обманывать. “Солнце светит. Вода течёт. Я говорю правду,” — сказал он.

Неживые слуги не трогали дириаду. Не приносили животных или растения чтобы те заразились. Только кружили вокруг, гудя подобно большим жукам. Однажды, движимая любопытством и скукой, Мекона по звуку нашла дверь, из которой они появлялись, и подобралась к ней. Бесплотный голос оповестил её, что это путь к выходу, и тогда, глубоко вдохнув, дириада позволила к себе прикоснуться.

Она запомнила этот день. Как и первый день, когда почти сдалась. Ей только нужно было немного помощи… немного надежды. И её жизнь изменилась. Зебры забирали то кусочек лианы, то чешуйку коры — гораздо больше, чем взяли бы, желая выпустить гниль на свободу. Затем они орошали дириаду какими-то снадобьями, кололи иглами, и её разум прояснялся ещё немного и ненадолго. Но и это было гораздо больше, чем она когда-либо могла дать себе сама.

Каждое из уцелевших воспоминаний ловили до малейшей детали, пусть там и не осталось почти ничего. Лишь сухие образы, готовые обратиться в пыль от первого дуновения. Но картины прошлого оживали, заново укореняясь в памяти о собеседниках, и каждого нового разговора Мекона ждала с нетерпением.

В ответ зебра рассказывал о своих землях. О бескрайних саваннах и густых дождевых лесах, о высоких горах и островах посреди далёкого моря. О бесчисленных духах, которых чтили в разные времена, и празднованиях сезонов, сохраняемых даже среди величия и могущества. Рассказывали о городах — белокаменном Реме и позолоченном Эосе, о Стилосе среди заснеженных пиков и Косе у южного берега. И рассказывали о пони из далёкой страны Эквестрии.

Пони были малы и всё делали маленьким. Они пытались заставить волков есть траву одной только силой слова. Они захватили власть над небом и едва не обрекли мир из-за мелкой ссоры. Они отказывали Бессмертной Империи в её полном имени и хотели от неё только угля — останков древних растений, которыми топят печи. И за уголь… они вели с зебрами войну.

Мекона вздрогнула, услышав эти слова. Значит, зебры всё-таки искали её силы для битвы. Была ли она права, сравнив их со своими единокровными братьями? Она не могла знать этого. Но… они сказали, что им удалось усмирить Эрру. Заставить её замолкнуть, истребить её порочное плодородие. И теперь перед дириадой снова встал выбор: или довериться зебрам… или остаться гнить.

И Мекона вновь согласилась.

Долгая, напряжённая операция осталась позади. Косма устанавливал один талисман за другим, протягивал их силу по всему телу древесной лани. Золото заменяло империи драгоценные камни в качестве сосуда для магии. В печатях, орнаментах и самих корпусах машин оно пронизало всю страну и дало ей имя. Изысканное, сверкающее… и порой столь неудобное.

Обезболивания не было: предполагалось, что такое вмешательство будет для поражённых Эррой не страшнее мелких порезов. И дириада действительно лежала спокойно, вздрагивая и скалясь лишь изредка. Одно неверное движение могло всё разрушить, но умение и немного доверия помогли избежать происшествий, и теперь зебра с гордостью любовался своим творением.

Древний дух осторожно поднимался на своих новых ногах, таких же стройных и едва ли менее подвижных, чем отнятые проклятием. Золотые нити пронизывали живую, древесную ногу и складывались в тонкий узор, а вдоль спины протянулся ряд скоб, украшенных бирюзой. Живая и неживая природа, ювелирное ремесло и мрачное безумие древнего бога — всё сплеталось здесь воедино.

— У нас для тебя подарок. От наших правителей, — произнёс зебра когда дух принялся изучать дополнительные детали на своей передней ноге.

По команде Ксанфы перед древесной ланью завис робот, держащий длинный сабельный клинок из жёлтого металла. Дириада осторожно протянула к нему живую ногу и провела по обуху.

— Это… это оружие моей наставницы. Вы знали об этом?

— Да.

— Вы знаете, почему оно сломано?

— Нет. Но теперь оно твоё. Вставь его в свою золотую ногу.

— Спасибо.

— Я нарекаю тебя Хрисаора, — объявил Косма когда дириада установила оружие, — Золотой Меч. Иди и принеси нам богатый урожай.

В молчании зебры наблюдали, как древесная лань начала танцевать на задних ногах, примериваясь к новой хватке. Она восстанавливалась быстро, словно гниль совершенно не тронула память о боевых искусствах.

— Мне неловко прерывать столь трогательный момент… — произнесла, наконец, Ксанфа, — Но если ты правда заботишься о ней, ты должен всё рассказать. В конце концов, дружба — это чудо…

— А всякое чудо… требует жертвы, — закончил Косма старой поговоркой шаманов. Улыбка исчезла с его лица.