Часть 3. Демоны ярости живут в зеркалах

Послушай, я не хотела быть той тварью, что стала. Хотя если ты видишь меня беспринципным и бездушным монстром, то лучше давай закончим этот разговор здесь и сейчас. Я не буду отпираться или сопротивляться, я просто хочу, чтобы это всё закончилось.

Всё началось вскоре после нападения чейнджлингов на Кантерлот, на свадьбу новой принцессы Ми Аморе Кадензы и капитана кантерлотской гвардии Шайнинга Армора. Я в то время служила стражем правопорядка в небольшом городке на окраине страны. О нападении и немедленном поражении чейнджлингов я узнала из газет. Там же писали про новый закон: полный запрет чейнджлингам находиться на территории Эквестрии. А вскоре мне пришла служебная телеграмма.

Предписывалось создать фильтрационный отдел на базе нашего участка. За телеграммой следовал напарник, участник боёв за Кантерлот. Красивый, сильный, быстрый пегас Скайкантер. Он же принёс брошюру с вопросами и верными признаками чейджлингов. Но что ещё хуже, он принёс целый мешок бланков, которые нужно было заполнять по каждому случаю обнаружения. Закон, как известно, порядка требует.

Из интереса и ради дела я открыла брошюру. Добрую половину страниц занимали картинки и описания чейнджлингов в их естественном виде. И как, спрашивается, они помогут, если нам нужно ловить чейнджлингов, принявших облик пони?

Поначалу дело шло так себе. Ну вот как распознать чейнджлинга? Он же форму пони принимает. Вопросы по биографии задавали, ловили на косвенных. У меня так себе получалось, а у напарника моего, Скайкантера, мозга работала. Он пегас был, соображал быстрее всех на свете. Он раскалывал лже-пони на раз-два. Задаст бывало вопрос: “Вы к нам сразу с Мэйнхэттана? А на концерт Суеберис ходили? Он как раз неделю назад был. Завершение прощального тура!”.

Неопытный подменыш радостно соглашался, что ходил и ему понравилось. Тут-то мы его и ловили, ведь никаких Суеберисов никогда и не существовало. А вот даже и опытный бывало вздрогнет, почуяв, что его прощупывают уже вплотную. Скайкантер и на таких управу находил. Продолжал дурочка играть, за бланком в другой кабинет уходил, оставив подозреваемого совсем одного в открытой приёмной, например.

Я попроще была. Не получилось заставить раскрыться, но чувствую, что есть подвох — за решётку и дело с концом. Через неделю на диете из воды и скуки сами развоплощались в жучиную форму, всё же лучше изгнание из житницы (а я уверена, чейнджлинги видели в Эквестрии не столько страну, сколько огромный амбар с пожизненным запасом любви), чем голодная смерть в застенках.

Продолжалось так довольно долго, ловили мы чейнджлингов столь часто и столь эффективно, что едва успевали бланки заполнять для отчётности перед отправкой нарушителей с конвоем.

Хотя проверяемые вели себя, конечно, весьма разно. Были те, кто сознавался почти сразу, мол всё равно сейчас расколят, так зачем время терять в таком унылом месте. Были совершенно стойкие и невозмутимые типусы, им хоть кол на голове теши, а всё одно. Были и агрессивные, считали, что им терять особо нечего, пытались бежать, кусались и лягались даже.

Вот вроде работа и работа, со своей спецификой, ничего особенного, и почему я сейчас здесь сижу — решительно непонятно. Но я как раз к этому и подхожу. Дело было вот как. Проверяем мы очередных приезжих. Жеребец, кобыла, плод их счастливого союза. Ну да, семьями к нам тоже приезжают, места у нас тихие, пасторальные, жить здесь дёшево, опять же.

Всё в полном порядке, приехали из Мэйнхэттена, в районах ориентируются, про Суебериса и не слыхать не слыхивали. Разве что жеребёнок мог быть чейнджлингом, но нет, родители за ним ничего такого странного тоже не замечали. Молчаливый конечно, всё леденцы сосёт, ну так и взрослые в нашем отделе робеют.

Я им уже визу подписывать собираюсь (и вижу там знакомые подписи от коллег по всему пути от Мэйнхэттена до нашего захолустья), а Скайкантер им вдруг и говорит: “Будьте любезны, подождите минутку, мой коллега сходит за материалом для слепка зубов”. Это он мне так знак подаёт, что нужно быть готовым к сопротивлению при задержании. Я отхожу в кладовую, слышу, что он им объясняет, мол это такая новая проверка, даёт почти полную точность замера чейнджлинговости по какой-то там заумной причине. И вдруг — трах! Я хватаю телекинезом пустое ведро и моментально выпрыгиваю обратно в кабинет, стол валяется на полу, Скайкантер отпрыгивает от стены в головокружительном пируэте, отец семейства стоит на дыбах, а мать летит в стремительном прыжке прямо на моего напарника!

Я огреваю ведром по голове жеребца, так что он теряется, заваливается на бок и начинает беспорядочно махать ногами во все стороны, едва не задевая довольно живо отскочившего жеребёнка! Скайкантер же по-кошачьи сцепился с кобылой, они сплелись в клубок и бешено колотили друг друга копытами, били крыльями и кусались, так что было решительно невозможно выцелить голову кобылы. Я продолжил бить по голове жеребца, пока он не затих. Но затих не только он — Скайкантер лежал на полу в луже ярко-алой крови, а загрызшая его кобыла, пошатываясь, неловко вскочила на ноги и уже готовилась напасть и на меня, когда я смогла наконец ударить её по затылку ведром. Её обмягшее тело повисло на заваленном набок столе.

Жеребёнок неподвижно сидит в углу. В его широко раскрытых от ужаса глазах блестят слёзы. Я хочу его утешить, подхожу поближе, пытаясь улыбнуться, а он — в крик! На жуткий шум с улицы подоспела помощь. Скайкантеру наспех прижали к ране тряпку и помчались с ним в больницу. Убийц — ещё немного отпинали, связали и в камеру по одиночке. Жеребёнка тоже в больницу увели.

Напарник мой выжил, но сделался овощем. Большое несчастье для всего нашего сообщества, не только меня. Укусы оказались не только кровавыми, но и ядовитыми — его парализовало ниже шеи. Мы всем городом его посещали, и до сих пор посещаем. Но представляет он из себя жалкое зрелище. Всегда накрыт покрывалом - не хочет, чтобы мы видели, во что превратилось его тело, которому раньше, я уверена, позавидовали бы даже Вандерболты. В депрессию впал жуткую. Иногда он просил меня дать ему спокойный сон. И подмигивал — вот так. А у меня аж мурашки по телу, до того жутко становилось.

Напавших, уже перевоплотившихся в свой натуральный вид, отвезли в Кантерлот и там, после суда, посадили на пожизненное. На самом деле это означало для них медленную и мучительную казнь — чейнджлинги питаются любовью, а с этим в любой тюрьме тяжко, даже под боком у всемилостивой Селестии. Уж я-то знала, сама ведь так раскалывала подозреваемых.

Из Мэйнхэттена приехали настоящие сыщики. Выяснилось, что эта пара чейджлингов давно натурализовалась в городе, а потом сменила облик, забрала жеребёнка из детского дома и они всей семьёй решили переехать жить подальше от профессиональных сыщиков и ловцов чейнджлингов. Жеребёнок был вне себя от радости, он и подумать не мог, что забравшие его пони — вовсе и не пони даже. И даже после их жуткого раскрытия отказывался верить в происходящее и горько плакал, когда его повезли обратно в детский дом.

Мне дали нового напарника, безответственного пегого земнопони из Морган Шорс. Он был крепко сложенным увальнем, и всеми силами отлынивал от работы. Казалось, он был полная противоположность боготворимому мной Скайкантеру, и… мы с ним здорово сработались.

Меня после того нападения мучали кошмары и паранойя. Его изводила необходимость заполнять бланки. И в какой-то момент мы заметили, что дошедшие до стадии заключения в следственный изолятор “до выяснения особых обстоятельств” почти всегда показывались чейнджлингами. Мы выработали особый нюх на чейнджлингов. Какие-то совершенно неуловимые нюансы, которые не смогли бы объяснить словами и самой Селестии даже под страхом смертной казни или изгнания в Вечнодикий лес.

Тогда мы и выработали новый метод. Пегой напарничек со скучающим видом стерёг выход, а я вела выводящие на чистую воду беседы. Если собеседник не раскрывался, но мой задний ум чувствовал, что дело нечисто — я давала условный знак (“Будьте любезны!”), и пегой, который оказался увальнем лишь на вид, одним точным ударом копыта в затылок вырубал упрямого паразита. Поле чего мы связывали негодяя и заполняли отчёты, чтобы передать одно начальству, а другое — конвою.

И что вы думаете? Ни одной ошибки!

Конвой, однако, тоже надо было ждать, иногда по нескольку дней, в течении которых полагалось зорко следить за разоблачённым паразитом, как бы он не сбежал из камеры.

В конце-концов мы и решили — не будет ничего дурного, если мы сами будем перепровожать незваных гостей подальше от нашего любимого городка. Ведь для страны лучше всего, если в ней не будет тайных агентов наших жутких врагов, а уж с отчётом и конвоем мы от них избавимся, или так, по своему — особой разницы не будет. Лишь бы Эквестрия была в безопасности, а большего никому и не надо.

Вот мы и стали таскать вырубленных на свалку в связанном виде. Если выживут и развяжутся - чай не дураки, намёк поймут и сами депортируются прочь. А помрут — ну так нечего было лезть к нам. Закон есть закон, чейнджлингам вход в Эквестрию запрещён, сами нарушили, сами виноваты.

Это… тоже продлилось не долго. Паранойя сводила меня с ума. Я не могла спать, с ужасом представляя, что со свалки чейнджлинг отправится домой не к себе, а ко мне — мстить. По ночам я тайком возвращалась на свалку и придавливала “депортированных” чем-то потяжелее. Только так я могла уснуть.

Настроения в городе тоже были далеки от радужных. Страшная драка в нашем отделе, новости о других чудовищных преступлениях хитиновых тварей по всей стране действовали всем на нервы. Мы завели такой порядок, что некоторых из тех, на кого протокол всё же составляли — их перед отправкой ставили в колодки на центральной площади и закидывали тухлой едой, чтобы и самим стресс сбросить, и чейнджлингам дать понять, что любви они здесь не найдут, нечего и пытаться.

А потом… А потом случилась ты. И…

Когда в газетах напечатали новый указ Селестии — я думала: либо это диверсия, либо я сошла с ума. “Мирное сосуществование”! После всего того, что чейнджлинги натворили? После того, как я самолично выдворила стольких их агентов? Это конец! Конец безопасности, конец Эквестрии, конец всему!

Я долго не могла уснуть, всё думала об этой статье, о том, насколько разительно она отличается от того, что я делала последнее время. Но знаешь, что я поняла позже? Что настоящий конец уже давно наступил. Конец того мира, где я была героем. Где я защищала Эквестрию. Где я была правильной. А теперь… Теперь я сама стала стала тем врагом Эквестрии, какого воображала из чейнджлингов. Я сама высасывала из общества любовь, несла страх и саморазрушение, ходя при этом в образе хорошей пони.

Вот так оно и бывает. Стережёшь курятник от лис, а потом оглянешься в зеркало случайно, а у самой — рыльце в пушку.

А главное — я и сама не поняла, как это случилось. Вот я защищаю свою страну, а вот — становлюсь чудовищем, нарушаю и эквестрийские законы, и моральные, и любые другие, и даже вместо помощи стране — на самом деле скорее помогаю разжечь пожар ненависти. И кто от него пострадал? Одни ли только чейнджлинги, против которых я сражалась? Нет, не они одни, жертвы-пони из газетных вырезок исчислялись десятками, а может и сотнями. У меня — паранойя на чейнджлингов. У них в ответ — паранойя на меня. И все друг другу глотки грызут первыми. Лишь бы не опоздать, лишь бы впиться прежде, чем вопьются в меня…

Селестия прислала меня и других негодяев-пони к вам на суд, также как Кризалис послала своих преступников на наш суд. Закон порядка требует, и вот очная ставка с несчастным плодом моей злобы и безответственности. Я не прошу, не хочу прощения, помилования. Я сплоховала. Ох как сплоховала! Но… но теперь есть надежда. Меня для того сюда и прислали — поступайте со мной как знаете, хоть так сослужу Эквестрии последнюю службу, приму гнев тех, в ком сама же его и разожгла. Может оно и к лучшему, думается мне. То есть, я так надеюсь. Одно только я хочу тебе сказать: не ставьте других пони в один ряд со мной, чтобы не пойти по моим следам. Другие пони — добрые пони, хорошие пони. Вас ждёт долгая дорога, тернистая дорога, но я верю — мы научимся жить вместе, станем одним большим садом, где вместе растут и белая черёмуха, и горький лук, и сладкая земляника, и подсолнечник горячий, и холодная мята, и нежные цветы, и обычная грубая трава.

Но без меня. Меня казнят за такие дела, тут и думать нечего.

“Сквозь слёзы я заметила, что чейнджлинг смотрела на меня странным взглядом фасеточных глаз без зрачков. И ещё я заметила, что глаза у неё у самой на мокром месте”

— Жалость и самобичевание на вкус похожи на раскисшие хлопья, — вдруг просто сказала она.

“Я моргнула.”

— Я чувствую, что ты сказала правду. И мне кажется, ты права. Я не хочу иметь к тебе зла. Я отказываюсь от этого. И думаю, остальные меня поддержат, — твёрдо заверила она.