1 / 3
Часть 1. Запах цветов
Часть 1. Запах цветов.
Стоял прекрасный летний день. Над нагретой солнцем площадью мерцал жаркий воздух. Стоящая в центре и окружённая толпой жукопони дрожала.
— Так что с ней делать, парни? Убьём сейчас или... — спросил гвардеец тоном, которым обычно спрашивают о выборе между пивом и сидром.
Чейнджлинг, стреноженная посреди площади, поёжилась. Её хрупкие, прозрачные крылья, теперь были сломаны и привязаны к телу. Хитиновый панцирь на боку треснул от удара копытом, и из трещины тёк ихор. Глаза — фасеточные, отражающие страх в мириаде искажённых граней — метались между силуэтами пони, окруживших её.
— Эй, я б сначала её трахнул! — рявкнул второй, выступая вперёд. Его подкованное копыто высекло сноп ярких искр. На боку — знак отличия в виде эклера. Она вспомнила, как однажды он бесплатно угощал её, голодную до коликов, вкуснющими пирожными в своей кондитерской лавке.
— И я! — подал голос кто-то из толпы. Многие его поддержали.
— Лады, — буркнул гвардеец. — Но я ей голову отрежу, когда вы кончите. Говорят, их голова может жить ещё пару минут. Хочу, чтобы она посмотрела на себя со стороны.
Они засмеялись. Смех заглушил пение птиц и её собственный пульс, стучавший в висках.
Она попыталась втянуть в лёгкие воздух, но боль от сломанного панциря пронзила бок. Она отчаянно хотела думать, что это кошмар. Но всё было слишком реально.
— Слышь, букашка, — весело прокричал рыжий мул. — Скажи «спасибо», мы ж могли б и сварить тебя, как рака.
Она молчала. В горле стоял ком из неверия и страха.
— Молчит? — удивился земнопони с меткой в виде свекольного пирога. — А ну-ка, проучим малёхась паразитку неблагодарную!
Жеребец встал на дыбы и ударил её по уху. Хитиновые антенны с перепонкой между ними с хрустом отломились и повисли на ниточках плоти. Чейнджлинг закричала — звук вырвался хриплым свистом, как пар из разбитого котла.
— Эй, полегче! — взвизгнули из толпы. — Ты не один, тут очередь!
Пони засмеялись. Чейнджлинг смотрела на них сквозь слёзы, чувствуя, как тело бьётся в конвульсиях. “Почему?” — спрашивала она себя, как сотни раз до этого. Почему их ловят, как вредителей? Почему убивают? Почему издеваются?
— Давай её сюда, — прохрипел гвардеец, указывая на помост с колодками. — Дадим этой твари немного любви.
Её потащили. Хитин стирался и трескался, но она уже не чувствовала боли. Только холод. Только пустоту.
Когда они захлопнули колодки вокруг её шеи и ног, она закрыла глаза. Вспомнила горячие источники в инкубатории, где когда-то она плескалась с братьями и сёстрами. Вспомнила, как мать учила её петь — древние песни, чудесные стрекотания о стране любви. “Любовь всесильна, дети мои!”
Но её больше никто не любил.
— Смотри, как дрожит! — захохотал мул, впиваясь копытом в её бедро. — Как желе!
Когда первый пони навалился сверху, она отвернула голову. “Улететь бы*”...* — подумала она. Но крылья сломаны и крепко привязаны к телу. Рог отломан и вставлен в рот, вместо удила. Перевоплотиться не могла — антимагический ошейник. Даже взбрыкнуть не получилось — силы ушли вместе с любовью.
— Давай, кричи! — шептал он ей в оставшееся ухо. — Моли о пощаде, поганое отродье!
Она молчала. Только сжимала челюсти, впиваясь зубами в собственный рог. “Просить пощады бесполезно, здесь нет ни искринки сочувствия. Нужно… нужно только стерпеть, не дать им удовольствия”
Но она уже сломалась.
Когда второй пони подошёл спереди и заменил удила на расширитель рта, она перестала дышать. Перестала быть.
— Эй, не помри там раньше времени! — рявкнул кто-то, шлёпая её по щеке. — Голову-то я ещё не отрезал!
Она снова с трудом смогла дышать и открыла глаза. Перед ней мелькнул клинок.
“Так это и закончится”, — подумала она. Не в уютном коконе на склоне лет. Не в бою. Не защищая рой. А в роли дешёвого развлечения для пони, которым она не сделала ничего плохого.
— Знаешь, почему вас так ненавидят? — продекламировал гвардеец, поднимая нож. — Потому что вы — паразиты. Вы крадёте то, что вам не принадлежит.
В ответ она смогла только засопеть и захлюпать, а толпа взорвалась одобрительным цокотом.
На площади объявился мэр и велел закончить безобразие. Толпа уныло разошлась. Жукопони вытащили из колодок и стукнули по голове.
Утро пришло с запахом гнили.
Группа грязных пони, измазанных в полном свалочном ассортименте мерзости, шагала по мусору. Их копыта оставляли следы в объедках, обёртках, пустых экзоскелетах.
— Третья за неделю-то, — бросил один, пнув объеденный червями череп чейнджлинга. — Эти твари всё лезут, будто из-под земли.
— Надо сжечь их главный улик дотла, — отозвался второй, затягиваясь окурком. — Как тот, что нашли в прошлом году у Вечнодикого.
— Там было весело, — усмехнулся третий, размахивая банановой кожуркой. — Они там выползали наружу с лопнувшими ногами, как гады змеиные ползали друг по другу!
Они засмеялись, и сердце чейнджлинга сжалось и переместилось в кончик копыта. Она попыталась сжаться в комочек, но сломанный хитин щёлкнул и её ногу пронзила боль. Она пискнула.
— Эй, ребята! — крикнул один из мусорщиков, выскакивая из-за сломанного буфета. — тут есть ещё живой жучок!
Остальные бросились к нему.
Чейнджлинг лежала на консервных банках, её ноги были связаны вместе. Во рту было удило из её собственного рога. Хитин покрыт сочащимися ихором трещинами. Фасеточные глаза, полные слёз, смотрели в небо, будто ища ответа.
— Да ну её к Дискордовой матери, — фыркнул первый. — на кой ляд она нам нужна?
— А давайте в жучиные бега поиграем, — предложил второй, доставая нож. — Сколько кругов вокруг бутылочной горы она осилит?
— Ставлю на два, — добавил третий, разрезая её путы. — она ещё свежая.
Чейнджлинг попыталась отползти, но копыто прижало её к земле.
— Смотри, как шевелится! — захохотали они. — Как червяк!
— Вставай, соня! — Они потыкали её копытом.
— Беги, букашка! — прохрипел пони, выплёвывая потухший окурокей в лицо. — Беги, пока не упадёшь!
Она бежала.
Копыта скользили по гнилой еде, по заплесневелым доскам, но она бежала. Каждый шаг стрелял в неё пучком болезненных молний на каждую трещину в хитине, но она упорно бежала. Потому что остановка — это смерть. Потому что каждый шаг — ещё одно мгновение жизни.
— Эй, зырьте! — вдруг закричал один. — У ней к хвосту что-то привязано!
Они остановили чейнджлинга. Вырвали у неё потрёпанный блокнот.
— Чойта? — спросил первый, листая страницы.
Там были рисунки. Маленькие чейнджлинги и цветные пони, в одном хороводе вперемешку. Поля, усыпанные цветами. Надписи на их языке — изогнутые символы, похожие на паутину.
— Гадость какая, — бросил второй, швырнув книгу в лужу слизи. — Они даже писать не умеют, какие-то закорючки рисуют
Чейнджлинг смотрела, как тонет её прошлое.
— Ну что, мисс жукопони, бежим дальше? — спросил один, съедая потемневшие остатки банана вместе с кожурой.
Она бежала.
Вскоре её тело перестало слушаться.
Она упала в лужу, прямо на свой блокнот. Ей подумалось, что это даже хорошо — умереть рядом с последней памятью о хороших временах. Но горько.
— Сдохла? — спросил один, потыкав её в бок.
— Да не, смотри, дышит, — отозвался другой, поднимая её голову за гребень. — Чёт моргает, сопит. Живёхонькая!
— Тогда давайте решать, что дальше делать с ней, — предложил третий, доставая нож. — Я за то, чтобы выпотрошить. Говорят, их внутренности светятся в темноте.
— А я хочу посмотреть, как она будет ползти без ног, — засмеялся первый. — Как червяк.
Чейнджлинг закрыла глаза. “Мама”, — шептала она про себя. “Прости меня.”
Они взяли её за мятые, сломанные крылья.
— Слыш, народ! — крикнул вдруг один из мусорщиков, указывая в небо. — Смотрите, что идёт!
Из-за горы бутылок выплывало чёрное густое облако, довольно быстро для такой громадины.
Чейнджлинг тяжело закрыла веки.
По бутылкам звонко застучали первые капли. Ветер заунывно и утробно свистел в горлышках.
— Айда на хату, — буркнул первый. — Погода нынче паршивая, погодники совсем распустились там у себя.
— А я о чём? Разве ж можно на свалку дождём? Всю землю отравят сточными водами, бестолочи! — Гневно подхватил другой.
Троица ушла, яро обсуждая новую тему.
Они бросили её на землю, как мусор.
Чейнджлинг лежала, чувствуя, как дождь смывает загустевший ихор.
Где-то вдали сверкало солнце. Где-то высился в самые небеса белокаменный Кантерлот. Где-то умирали такие же, как она.
Она попыталась встать.
Но ноги не слушались.
“Почему?” — спрашивала она себя в сотый раз.
Потому что они боялись.
Потому что ненавидели то, чего не понимали.
Потому что в мире любви они не могли жить без врагов.
Она закрыла глаза.
И ждала.
К ночи дождь прекратился.
Чейнджлинг лежала на том же месте, сжавшись в комок. Её тело больше не источало ихор. Оно просто было. Как память, которую все хотят забыть.
Вдалеке, у костра, мусорщики пели. Что-то о принцессах и морских поньках.
Смех.
Крики.
Звон бутылок.
Она слушала.
И думала: “Когда-нибудь эта песня станет легендой. А я — просто грязью под их копытами.”
Ветер донёс запах цветов.
Где-то далеко, за мусорными холмами, было цветочное поле.
Она открыла глаза.
В горле першило от холода.
Где-то в груди билось сердце.
Одинокое.
Медленное.
Как метроном, отсчитывающий время до конца.
Она не знала, умрёт ли сейчас.
Или ночью.
Или завтра.
Но знала точно:
Её не спасут.
Никто не придёт.
Потому что в этом мире чейнджлингам не место.
Даже если они молчат.
Даже если они просят.
Потому что они ещё дышат.