Глава 3

— А ты говорил… — довольно улыбнулась серая пегаска в форме официантки, забирая со столика стакан с остатками красного вязкого содержимого.

Фестрал в ответ лишь закатил глаза и отвернулся, чтобы прильнуть губами к шее сидящей рядом с ним пони, делая красное пятнышко на ее белоснежной шерстке еще отчетливее. Та от прикосновения крупно задрожала всем телом, не сумев сдержать стон.

Зазвенел колокольчик над раскинувшимися настежь дверями и одновременно раздался возглас владельца из глубины кафе: “Ккиринквизитор! А мы-то уже боялись, вы не заглянете!”

Сам киринквизитор только сверкнул глазами в его сторону, и по отечески потрепав по пути Пенумбру за голову, завалился на диванчик напротив фестрала.

— Опять новая? — спросил он, кивая на его вновь застывшую пассию, все еще чуть подрагивающую в объятьях кожистого крыа. — Что ты с ними делаешь каждый раз?

— Мне напомнить, сколько раз ты выходил из себя?

— Не больше чем требовалось… Но меньше, чем следовало.

На его многозначительном ответе Пенумбра вернулась с любимыми напитками обоих.

— За дружбу со страхом! — тут же провозгласил тост кирин.

— И чтобы этот кошмар длился вечно! — поддержал фестрал.

Под звон стаканов рядом уселась и Пенумбра, сложив голову на скрещенных копытцах и счастливо глядя на своих новых друзей. Но не успели они произнести второй тост, как тень пробежала по ее лицу. Ярче и отчетливей стали и тени внутри кафе, и не от того что кирин нашел, на что разозлиться. Выцвели все краски вокруг. Но не полностью, не до серого марева, как то было приятно глазу Пенумбры, а уступая палитру мягкой синеве. И почти засияла белым светом белоснежная пони возле фестрала, сидевшая ближе к окну. Не от счастья, и не от радости — по прежнему подрагивающая и боящаяся шевельнуться — а отражая чужой свет.

За окном посреди безвременного дня всходила луна.

— Они, — прошептала Пенумбра.

Шепот ее разнесся громом по всему кафе, заглушив любые звуки радостного до этого застолья. Вырвался, прокатился невидимой волной по каждой улице, сквозь каждый дом. Отдавался единственным эхом в воцарившейся тишине. Весь город затих и застыл.

Первой Пенумбра пошла наружу. Тени стелились по ее следам, легкой, пока еще, дымкой заволакивая пол. Поспешили за ней и помрачневшие кирин и фестрал.

— Они не умеют дружить! Только хотят чтобы везде было как они хотят!

Слова Пенумбры больше не раздавались ее голосом — они слышались шорохом шепотов прямо над ухом каждого, кому предназначались. И долго отдавались эхом в самых темных уголках сознания.

Преобразовалась и сама Пенумбра. Вместо маленькой даже для пегаса пони, расправляло черные дымные крылья существо, свысока бы смотревшее на саму Селестию. Вместо серой шерстки непроглядная бурлящая тьма, оставляющая лишь колеблющийся силуэт, невозможно сказать насколько далекий. Вместо глаз — два провала манящей бездны. Вместо рта — ряд леденящих лезвий ужаса.

Сгущалась тьма и вокруг. Из каждой тени и темного закутка, ставших теперь непроглядными, клубами исходила она и сгущалась в образы. Нечеткие, неясные, неопределенные. Тошнотворно знакомые, безумно понятные. Многоногие, многоликие, многоглазые. Те, что всегда так очевидны лишь краю глаза, ясны шестому чувству и знакомы мурашкам на спине. Те, кого в упор не увидишь, пока в очередной раз обернувшись, не столкнешься с ними лицом к лицу. Оставшись наедине с бездной и собой.

И все кошмары, и сама Пенумбра, ощетинившись, исподтишка глядели вверх. На огромную полную блистающую луну. И на ее фоне — царственный силуэт из голубизны и серебра.

— Довольно тебе властвовать над этими пони! — раздался кантерлотский голос, пустив новую волну дрожи по волнующейся тьме.

— Ты должна была мне помочь! Ты была избранницей! Должна была освободить Их! Чтобы все могли жить дружно! — отвечала тысячей шепотов тьма и тянулась к приближающейся Луне. — Но ты захотела все себе! Стала предательницей, как он! Одна ты проиграла слепящей тиранше, и теперь, после унижения, присоединилась к ней!

Луна коснулась земли рядом с Пенумброй, оказавшейся ровно ее роста. Тьма расступилась подле ее ног, и тут же робко потянулась обратно к ее копытам, лоснясь и лелея.

— Твой свет всегда был мягок, Муна. Ты тянулась к справедливости, но ты оступилась. Но мы все еще можем все исправить. Вместе.

Все больше темных дымных щупалец тянулось к принцессе и растекалось по сфере прохладного света вокруг нее. На секунду Луна прикрыла глаза. Задумчивая и напряженная. Сфера задрожала.

И волна мягкого света прокатилась от нее вокруг. Прогоняя все тени туда, откуда те струились. Сдувая весь морок прочь.

— Нет! — не разгневанный, но полный обиды раздался сорвавшийся в писк обычный голос маленькой серой пегаски Пенумбры.

Город вокруг преобразился. Бывшая бесконечной приятная улица резко уперлась в жухлые деревья соседствующего лесочка. Мягкие приглушенные пастельные тона идеальных фасадов сменились на яркие, несуразные, дешевые, со следами ремонта, и очень редко где — без следов пожара. И пока кирин все сильнее склоняя голову смотрел на повсюду проглядывающие угли, фестрал не мог оторваться от видневшихся в окне кафе белых ушек пони, бессильно лежавшей прямо на столе, где он так часто обедал. Один и тот же вопрос снова и снова вспыхивал в их головах. И оба они не могли после долгих блужданий не остановить взгляд друг на друге, выискивая, не приходят ли они к одному и тому же ответу.

Сверкающая серебром Луна приближалась к беззащитной серой пегаске. И когда до нее оставалось сделать еще лишь шаг, кирин и фестрал одновременно выдохнули, и отгородили ее собой.

Не много усилий требовалось принцессе чтобы убрать с дороги простых смертных, осознавших и принявших давно сделанный выбор.

Она потянулась закованным в серебро копытом к сжавшейся комочком повелительнице теней и отодвинула челку упавшую той на лицо.

— Пенумбра? — с удивлением произнесла Луна. — Могу ли я верить своим глазам? Ты вовсе не изменилась.

— Ты постарела, — отряхиваясь и садясь, все еще обиженно произнесла Пенумбра. И смущенно осеклась. — Прости.

— Случается, — в голосе Луны чувствовалось снисхождение. — Даже с нами с сестрой за тысячу лет.

— Тысячу? Звучит… долго.

— Воистину долго, — согласилась Луна. — Но чем была занята ты? Я вижу, все так же стращаешь других помочь тебе освободить их?

— Конечно. И всегда буду, — нисколько не колебалась с ответом пегаска.

— Тени используют тебя, Пенумбра, — мягко, но настойчиво продолжала Луна.

— Они единственные, кто помогали и помогают мне. Почему это плохо — помочь им?

— Потому что в сердцах они такие же, какими становятся твоими стараниями все, кого ты начинаешь звать друзьями. Они такие же как был он, и такие же какой была я.

Пенумбра надолго опустила голову, и даже водила копытцем по полу, тщательно думая.

— Но у меня нет никого кроме них, — наконец сказала она. — Они моя семья.

— А пыталась ли ты найти другую? — Луна протянула ее копыто.

— Но… Если они плохие, и те, кому они помогают становятся плохие, — Пенумбра переводила взгляд с протянутого серебряного копыта на свои, на Луну, и на застывших в облаке телекинеза фестрала с кирином, — то значит и я тоже… Разве за такое надо простить?