3 / 3
Глава 3
Вороного цвета поезд неотвратимо шел вперед, а Бледный сидел на деревянной скамье и смотрел, как мимо пробегают версты — одна за одной, одна за одной.
После десятилетия Вечной Ночи страна за окном выглядела неважно: пожухлая трава, леса, застывшие в вечной осени, да полумрак под сенью звезд. Впрочем, Бледный уже привык проводить время в меланхолии, так что это его сердце не бередило.
Бередило другое. Ведь стоило промчаться вдоль Единорожьей гряды и уйти вдоль Скакунского ущелья на север, как на этих деревьях, на этой траве уже заискрился первый иней.
Виндиго наступали, а впереди них катился клубами холодный фронт — бесшумно и неумолимо.
Единорог поежился и поправил балахон, но не оторвался от окна. Не бросил взгляд на сиденье напротив, где устроилась Алая. С момента той душевной слабости она вновь стала той, кем была — неистовой сторонницей Мунсовета, так что Бледный ей не доверял. Ни ей, ни другим бойцам, что тесно набились в утробу вагона.
Впрочем, доверяешь или нет, родина есть родина. Какая есть. А значит, нет и никакого выбора, кроме как идти, вместе и до конца.
Колеса лязгнули на полотне, разрезая лед. Там, куда устремлялся паровоз, забурлила пурга, закрывая землю и небо.
Поезд пошел на остановку, не доезжая до станции назначения. Двери открылись. Поднимая клубы снежной пыли, бойцы Мунсовета просыпались из дверей на промороженный грунт.
Двухголовый левиафан виндиго возвышался над полем боя как Кантерлотский дворец — грозный и неприступный. Темным силуэтом среди непроглядной вьюги. Снежное крошево кусало за нос, с воем царапало щеки. Несмотря на все это, мунсоветовцы продолжали отважно наступать.
Бледный не увидел, лишь каким-то неясным наитием почуял, как выгнулась одна из мощных шей, распахнулась частоколом острых зубов лошадиная пасть… Почуял — и бросился в сторону, уходя от струи ледяного воздуха. Перекатился по ледяным наростам, застыл, но спустя пару мгновений встал.
Его друзьям повезло куда меньше. Они так и остались там — стоять ледяными статуями как надгробия сами себе.
К счастью, у Бледного не было времени раскиснуть, думая о их судьбе, ведь в тот же миг прямо рядом с ним выпрыгнула из пурги кроваво-красная грива.
— Хватайся, друг Бледный! — бодро выкрикнула она, обдав его облачками теплого пара. — Родина в опасности!
И он схватился.
Как бы Бледный ни относился к тому, что пегаска готова ради Мунсовета на все, среди боя она была тем огоньком, что топит снег в горячую воду. И здесь она была на своем месте.
Недолго думая, единорог покрепче вцепился зубами в тяжелый трос и вместе с отрядом других друзей поволок вперед по льду тяжелую машину на лыжах. Лишь когда они встали на каком-то холме, он выплюнул трос и обернулся.
— И что это за чудовище, друг Алая? — выдохнул он, разглядывая изогнутую отражающую чашу, установленную на крыше машины. — Только не говори мне, что…
— Да, друг Бледный — кивнула пегаска в ответ и оперлась на боковую стенку даже с какой-то гордостью. — Распределитель солнца боевой, РСБ-14. Ты ж наверняка выбивал эрэски для своей коллективной фермы, так что должен быть знаком.
— Знаком. И знаю, насколько они неустойчивы даже в бытовых условиях. А здесь уж тем более!
Он мотнул головой, указывая на клубящуюся вокруг снежную бурю. На зеркальной чаше несчастной РСБ-14 уже начал намерзать лед.
— А здесь ей не нужно быть устойчивой, — оскалилась Алая, и в ее глазах будто бы вспыхнул огонь. — Здесь ей нужно испепелить эту громадину к алмазным псам! Друзья! Заводим машину!
Черные балахоны деловито замелькали в пурге, и уже вскоре РСБ-14 задрожала. А еще — нагрелась. Немудрено, ведь где-то в недрах, скованный листами прочнейшей стали, блистал протуберанцами осколок солнца.
Бледный стоял в стороне, не зная, что ему делать. Впрочем, Алая быстро нашла ему применение.
— И снова хватай! — заявила она, и в копыта единорога легла статуя дракончика. — Я на разведку, только передам параметры — сразу диктуй. Что бы ни случилось, не покидай позицию.
Пегаска тут же умчалась в бушующий снег, сжимая в зубах свиток и перо, а позади Бледного раздался крик:
— К оружию, друзья! Идут солдаты виндиго! — и следующие минуты — секунды? дни? — превратились в один непознаваемый хаос, бешеный танец вороных балахонов и полупрозрачных, обжигающе ледяных тел, в жерле которого тряслась и грелась нестабильная машина.
Единорог уже больше не думал. Просто цеплялся тяжелыми шипастыми подковами за снег, ими же ломал черепа и старался не считать упавших рядом бездыханных друзей.
Виндиго наступали бесконечной ордой. Виндиго теснили… но даже в суматохе боя Бледный не упустил момента, когда статуя в его седельной сумке выплюнула письмо. Единорог рванул к машине, оттараторил наводчикам ряд непонятных ему цифр и тут же забыл, снова ринувшись в бой.
А затем за спиной раздался нарастающий гул, все озарил нестерпимый свет, жаром обожгло спину… и наступила тишина.
Бледный обернулся. Машина дымила, смотря в небо оплавленной, запрокинутой чашей. Ее обугленный корпус явно уже не стоил даже ремонта — хотя бы защитил наводчиков от той же участи. А перед ней…
Перед ней пурга распустилась там, где солнечный ее прошил толстый солнечный луч. Сквозь эту прореху Бледный прекрасно видел, как растекаются кипящей водой остатки тела левиафана.
В груди защемило от простой радости бойца, одержавшего победу. И все бы ничего, если бы не внезапная мысль, пробившаяся сквозь усталость.
— Алая!
В этот момент он даже не вспомнил про приказ. Не думал о том, что другие друзья все еще бьются с морозной ордой за спиной. Просто бросился вперед по льду, который вскоре перешел в хлюпающую грязь.
И она была там. Лежала у самого подножья мертвого левиафана, сжимая в зубах перо — а из шеи толчками сочилась кровь, столь же красная, как и спутанная грива.
Шея пегаски находилась под необычным углом. Не сломана, нет. Как будто удачно легла так, чтобы пережать сосуды и закрыть большую часть кровотечения. Но Бледный об этом тогда, конечно же, не задумался. Он сбросил седельную сумку в грязь и распотрошил, вынимая запрятанные в глубине припасы: острые изогнутые иглы, медицинский шприц, чистый спирт, бинты, салфетки…
Только через несколько минут сосредоточенной работы он отстранился от тела Алой, вытер пот копытом с лица и выдохнул — после чего упал, как подкошенный, прямо рядом с ней.
Больше в хаосе войны они не пересеклись. Бледного вскоре перевели на другой фронт, в составе которого он и прошел весь путь к победе до конца. Боевые распределители света, со всеми их недостатками, определили исход противостояния. Обобществленное Мунсоветом, солнце, в конечном счете, все-таки спасло Эквестрию.
Бледный не знал, почему его потянуло вернуться именно сейчас. После войны прошло уже много лет, ужасы давно забылись, и даже косолапая политика Мунсовета как-то перестала раздражать, воспринимаясь как должное.
Притерся уже, казалось бы. Привык… но все же вот она, перед ним — та самая статуя Найтмер Мун посреди той самой деревни. Все так же смотрит свысока, пытаясь быть мудрой и грозной.
Жаль, разбежавшиеся паутиной трещины да сколы не помогают скрыть, что время ее совсем не пощадило.
Бледный не удивился, когда на плечо внезапно легло мягкое копыто.
— Что, потускнела, как знамя Мунсовета? — раздался за спиной знакомый бодрый голос.
Единорог не обернулся.
— Как чувствовал, что ты придешь. Привет.
Пегаска алым росчерком мелькнула у него над головой и уселась на постаменте. Теперь на Бледного смотрели сверху вниз два взгляда: безразличный и заинтересованный.
— Вообще-то я сейчас должна отчитать тебя за то, что не по форме и без обращения, — протянула Алая, сделав бесцельный жест копытом, — но не буду.
Единорог пожал плечами. Пегаска помолчала, не глядя ему в глаза, и вдруг произнесла, поглаживая бедро:
— Ты же знаешь, что моя метка…
— Знаю, — коротко отозвался тот, кинув взгляд на красную каплю. — Давно догадался. Обычная пони так сосуды невзначай не пережмет. Выходит, мы с тобой по особому таланту коллеги?
— Выходит, что так.
Снова повисло молчание — но на этот раз уже как будто бы более теплое. Его нарушил уже единорог:
— Распределители. РСБ-14. Они ведь теперь на постаментах в каждом втором городе, — он усмехнулся, глянул через голову Алой. — Часто рядом с такой же статуей.
— Союз ночи и солнца, да. Прямо как до Новолуния, — поддержала пегаска его усмешку. — Такая вот ирония. Ты ведь тоже чувствуешь?
— Конечно. Как тут не почувствовать, если даже ты отказалась от былого запала.
Вокруг них в полумраке молчала деревня. Не покинутая, нет. Просто… спокойная. Успокоившаяся. Или уставшая?
— А вот тут ты уже неправ. Иначе с чего бы я отыскала тебя?
Бледный вопросительно поднял бровь.
— Неужели не слышал? — удивилась та и посмотрела Бледному прямо в глаза. — Мунсовет, что о нем не говори, все же не глуп. Он видит, что Новолуние, как жизнь по твердым правилам, уже не вызывает у граждан былого восторга. Так что теперь, — она подбоченилась и продолжила чеканным мунсоветским голосом. — в целях исправления ситуации, сложившейся в областях бла, бла, а также бла…
Бледный не выдержал этой нарочитости и заржал в голос. Алая с готовностью присоединилась.
— В общем, — продолжила она, отсмеявшись, — родине нужны новые кадры. С новыми идеями. И в медицине в том числе. И-и… я ведь в тебе не ошиблась?
Единорог склонил голову, смотря на Алую уже совершенно по-новому. Конечно, она не ошиблась, и конечно он это делал — работая по разным административным должностям, замечал одну за другой проблемы, связанные с его родной медициной. Думал. Даже делал заметки.
— Друг Алая, а ну-ка потеснись! — хмыкнул Бледный, после чего взобрался на постамент и выудил из седельной сумки видавший виды блокнот. — Смотри. Когда я видел, как медпони организуют диспансеризацию, никак не мог понять, почему…
Пегаска прильнула к единорогу, с интересом глядя в помятые страницы. Тот не возражал, продолжал говорить. Пегаска кивала, временами вставляя все более уверенные комментарии.
Понаблюдав за ними еще какое-то время, две неприметные пони в вороных балахонах кивнули друг другу, переглянувшись, и исчезли за углом на краю площади.
— Сестрица-а… — протянула принцесса Ночи, перекинувшись в свой обычный облик. Домик на краю деревни не отличался особым удобством, но это не помешало ей с комфортом и урчанием растянуться на койке. Она подперла подбородок копытом и посмотрела вверх, на принцессу Солнца.
— Как думаешь, сестрица… они действительно выучили наш последний урок дружбы?
Принцесса Солнца улыбнулась, глядя в ответ:
— Пока нет, — ответила она спокойным, даже немного нежным голосом. — Но ты сама все видела. Искра Новолуния отгорела свое, и под конец породила новую. Настоящую. Таких пони, как эти двое, будет становиться все больше и больше. Слышала? Даже Мунсовет зашевелился.
— Согласна, — кивнула темная кобылица, после чего как-то по-детски прыснула. — Мунсовет. Придумали тоже! До сих пор как в первый раз смешно.
Принцесса Солнца неопределенно мотнула головой.
— Не нам судить, сама же знаешь. Пони Эквестрии придумают еще очень много чего, и даже более безумного. Но главное…
— …что они придумают это сами. — закончила за нее сестра. — И без пинков. Наших ли или Мунсовета.
Светлая кобылица кивнула.
— Верно. Они сами разожгут для себя эту новую искру. Вновь зажгут над Эквестрией новое солнце. И тогда…
Она помолчала, глядя в окно на небо, пока еще темное и звездное. На ее лице невольно проступила улыбка.
— И тогда у Эквестрии, наконец, появится настоящая история.