Глава 2

Глава 2

Стеклянный лес был прекрасен и хрупок. Каждое деревце, каждый куст и травинка были выточены из чистого, прозрачного хрусталя, переливающегося радугой в свете трёх лун. Тихие шаги Дискорда и его матери резонировали с этим лесом едва уловимым звоном. Дискорд с трудом сдерживал желание заставить всю эту красоту плясать.

– Дискорд, – сказала Дасти, будто угадав его мысли. Её голос вплетался в мелодичный звон леса. – Я никогда не рассказывала тебе о своей тётушке?

Дискорд насторожился. Истории о "нормальной" жизни матери в родной Эквестрии всегда вызывали у него странную смесь тоски и любопытства.

– Нет, – буркнул Дискорд.

– Воувен Уиллоу. Она могла целый день просидеть у грядок, не шелохнувшись. Говорила, что каждое растение движется, и чтобы заметить это движение, нужно замедлить собственное сердце. Тётушка Уиллоу выращивала одуванчики и собирала семена – те крошечные, невесомые парашютики. Одно неверное движение, слишком резкий выдох – и они разлетались. Ей приходилось дышать так, чтобы воздух вокруг неё затихал.

– Звучит скучно, – буркнул Дискорд.

– Зато она превращала миллионы семян в маленькое чудо – в масло, которое пахло летним полем и унимало боль. Это она научила меня влиять на рост растений, а ещё рассказала одну сказку. Хочешь послушать?

Дискорд кивнул. Взгляд Дасти устремился куда-то вперёд.

– Жил-был могучий Ветер. Он обожал носиться по свету, гнуть вековые дубы и поднимать огромные волны. Сила его была буйной и безудержной. И однажды, пролетая над уютной долиной, он увидел Садовника. Тот бережно сажал в землю крошечные семена. "Эй, зачем ты тратишь время на эти пылинки? – закричал Ветер. – Я могу одним дуновением принести тебе всё что угодно!" – но Садовник даже не поднял голову. Не долго думая, Ветер рванул с места, желая поразить Садовника своей мощью. Он сломал забор, едва не вырвал с корнем молодое деревце, а нежные семена разметал повсюду; земля под его напором высохла и потрескалась. Но Садовник не стал ругаться. Он посмотрел на Ветра с печалью и сказал: "Твоя сила велика, но силой семени не поможешь, его можно только погубить".

Ветер был удивлён таким спокойным словам. Ему стало любопытно: что же он сделал не так? На следующий день он попробовал дуть помягче, но всё равно оказался слишком резким для хрупких ростков. Тогда Ветер стал возвращаться в сад снова и снова, каждый раз учась сдерживать свою мощь. Он дул всё тише и осторожнее, пока однажды не почувствовал нечто новое. Он касался каждого лепестка, шелестел листьями и качал стебельки. Вскоре он обнаружил, что может опылять цветы и пригонять к полям лёгкие дождевые тучи именно тогда, когда они больше всего нужны. И тогда Ветер наконец понял мудрые слова Садовника.

Дасти замолчала. Дискорд глядел на неё скептически. Тогда она согнула ноги и улеглась животом на зеркальную поверхность, по которой они шли. Прямо у края тропинки рос маленький стеклянный шарик на прозрачном стебле. Дискорд присел следом за матерью, пригляделся и увидел – это был одуванчик, почти как обычный, но созданный из тончайших стеклянных волосков. Дискорду стало не по себе – показалось, что само их присутствие рядом может разрушить его. И внезапно мама выдохнула на цветок – и один-единственный парашютик отломился от него, взмыл в воздух и полетел вглубь хрустального леса; оставшиеся семена остались нетронутыми.

– Тётушка Уиллоу говорила, что мы все немножко тот Ветер, – сказала Дасти. – У нас есть сила. Но мудрость – в том, чтобы научиться шептать. Иногда нужно лишь выдохнуть и позволить чему-то маленькому и хрупкому совершить свой собственный путь, пусть даже на это уйдёт целая вечность.

Дискорд слушал, глядя на улетающий зонтик с кристальным семенем, и в его голове рождалась совсем иная история. Садовник научил Ветра применять силу с ювелирной точностью – не просто дуть, а направлять ветер так, чтобы он делал что-то по-настоящему крутое. А когда мать, нежно подув на одуванчик, отправила в путь один-единственный парашютик, это было не мастерство – это была боязнь.

– Я тоже попробую, – сказал Дискорд.

Дасти, улыбаясь, кивнула, ожидая, что он попытается скопировать её нежное дуновение, но Дискорд сделал глубокий-глубокий вдох. Он вбирал в себя тишину леса, отражение трёх лун в хрустале, звенящую хрупкость мира вокруг... А потом выдохнул.

Идея ветра, невидимая волна энергии, точная и сконцентрированная, как луч, ринулась на всю одуванчиковую поляну. Он хотел помочь, ускорить их путь, сделать так, чтобы их тихий, вечный полет стал великим, мгновенным и зрелищным. Тысячи стеклянных одуванчиков среди деревьев одновременно взорвались облаками сверкающей пыли; миллионы парашютиков, похожих на алмазную пыль, взметнулись в воздух, подхваченные этим искусственным муссоном. Они закрутились в ослепительную бурю, искрящуюся в лунном свете. Это было потрясающе. Это был хаос, но хаос совершенный и контролируемый.

На одно лишь мгновение ликующий Дискорд увидел в этом порядок, а потом раздался оглушительный лязг.

Звенящая вибрация от отколовшихся семян побежала по земле, передаваясь корням и стволам; ветви огромных хрустальных деревьев, столетия росших в абсолютной тишине, задребезжали. Целые кроны, похожие на люстры, стали осыпаться, разбиваясь на миллионы осколков. Метель алмазной пыли ослепляла, а стеклянный звон резал слух.

Дасти схватила сына, вызвала варп-разлом и прыгнула в него, чтобы спастись от нарастающего дождя из осколков.

---

Их мир разросся. Идеально круглый островок, когда-то крошечный, теперь был размером с солидный двор на уступе породы, опоясанный намытым за годы грунтом. Его границы по-прежнему были очерчены идеальной окружностью щита.

Домик, некогда собранный из мусора, начинал походить на небольшое поместье. К первоначальной «мозаике» из кирпичей прибавились новые пристройки: стена из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, в котором отражался клубящийся варп; башенка, сложенная из гладких речных голышей, скреплённых невидимой силой; даже оранжерея, где стёкла были не плоскими, а изогнутыми, как пузыри, и сквозь них всё вокруг казалось причудливо растянутым. Дверь по-прежнему была сколочена из досок разного цвета, но теперь её украшала ручка в виде кристалла, мерцавшего изнутри собственным светом. Крыша походила на лоскутное одеяло из черепицы, листового металла и чешуек громадного дракона. Между булыжниками в мощёной дорожке утопали зубчатые шестерни и перламутровые ракушки. Импровизированная грядка Дасти превратилась в большой огород, где рядом с мятной морковью тянулись ввысь стебли с синими колосьями, росли поющие бобы, ароматные кристальные ягоды и торчала чья-то бедренная кость. Рядом лежала груда мячей – всё тех же лаймовых с полоской, но теперь они были разных размеров – от крошечного, с горошину, до огромного, в который можно было залезть. На одном из новых уступов красовалась статуя существа с слишком большими глазами и тонкими конечностями, выточенная из розового мрамора; Дискорд «выудил» её месяц назад, и с тех пор она медленно, по миллиметру в день, поворачивала голову.

Сам Дискорд, подросший и вытянувшийся, мог сидеть на краю острова, свесив ноги, и «рыбачить», глядя в фиолетовую пучину. Вещи просто материализовались рядом с ним, появляясь из ничего с магическим хлопком. Чаще всего это был хлам: треснувшие таблички с непонятными письменами, чашки без ручек, одинокие носки. Но иногда ему улыбалась удача: например, недавно он выудил себе летающий коврик и самонаполняющуюся чернильницу для мамы. Эти вещи всегда несли на себе печать варпа: были слегка искривлённой формы, пахли озоном и статикой.

Их убежище превратилось в сокровищницу, лабораторию и игровую площадку. Каждый уголок острова кричал о десятках вселенных, а вокруг всего этого по-прежнему безразлично клубилась вечная, бездонная фиолетовая бездна.

Солнце в этой части варпа было ненастоящим – скорее, сгустком тёплого золотистого света, который Дискорд когда-то выловил из пучин хаоса, а его отец Флинт вмонтировал в купол острова. Оно освещало стройплощадку, где царил творческий беспорядок.

Флинт парил в воздухе; его крылья отбрасывали быстрые тени. Он не таскал тяжести – он работал с пространством. Глыба песчаника зависала перед ним, а пегас лишь водил перед ней копытами, словно рисуя невидимые чертежи. Камень послушно раскалывался на идеальные плиты, которые сами укладывались в фундамент новой стены, подгоняемые магией сжатых расстояний.

– Левее на микрон, – командовал он сам себе, и плита с тихим шуршанием сдвигалась. – Нет, правее. Чёрт, эти вибрации от варпа…

Дискорд, стоя на земле, ловил летящие ему «обрезки» – мелкие камешки, которые срезались в угоду точной геометрии. Вместо того чтобы аккуратно подкладывать их под основание, он щёлкал когтистыми пальцами правой лапы (единственной частью себя, которую он никогда не менял), и камушки, меняя цвет, выстраивались в причудливый, асимметричный узор у подножия стены. Получалось криво, нелепо.

– Опять твой бардак, – усмехнулся Флинт, с высоты окидывая работу сына взглядом. – Но… стильно. Добавь ещё парочку в тот угол, там пустота.

Дискорд прикрыл глаза с довольным видом. Ему нравилось, когда родители признавали его методы. Он окинул взглядом левую переднюю ногу – сегодня это была лапа снежного барса, белоснежная и мощная. Может, на замену? Что-то более… шипастое. Для новой вселенной нужен новый образ.

Из-за стопки книг доносилось бормотание. Дасти – её пыльно-голубой живот почти касался земли – водила грифелем по схеме разлома. Вычисления за прошедшие годы стали для неё автоматическим, почти естественным занятием. Её взгляд был расфокусирован – вместо цифр она видела лица. Смог ли Арион со своей командой расшифровать сигналы Плачущего Нексуса, или хор призраков свел их с ума? Удалось ли тому торговцу из мира 12-896-10 найти целительный корень, который снял бы порчу с его дочери? Согласится ли кто-либо из следующей безопасной реальности дать им новых технологий в обмен на знания о путешествиях во времени? И где рожать? Не здесь, точно. Нужна чистая, спокойная вселенная, с нормальным солнцем и зелёной травой. И что из этих светящихся корнеплодов и поющих бобов можно состряпать на ужин, чтобы это было съедобно? Малышка Думсдэй наверняка захочет похрустеть углём.

Её раздумья прервал магический хлопок. Она подняла глаза и увидела Дискорда. Теперь у него была не только лапа барса, но и один глаз стал похож на фасетчатый глаз стрекозы, переливающийся множеством цветов, а из спины торчали несколько перьев, явно позаимствованных у экзотической птицы.

– Ну как? – спросил он, вертясь перед матерью. – Подходит для похода в мир 05-889-01?

Дасти взглянула на него, потом на свои расчёты, и в её глазах мелькнула тревога.

Тот мир, в который они направлялись… он был хрупким, упорядоченным. Местом, где магия подчинялась строгим законам. Появление в нём Дискорда в таком виде было равноценно падению метеорита.

– Сынок, – тихо начала она, откладывая карандаш. – Я… мы подумали. В этот раз тебе лучше остаться.

Флинт прекратил левитировать камни и медленно опустился на землю.

– Остаться? Опять? – голос Дискорда потерял все игривые нотки. – Мы же договаривались. После починки стены.

– Мы идём в очень специфическое место, – твёрже сказал Флинт, подходя и вставая рядом с Дасти. – Там ценят порядок. Твой хаос может всё испортить.

– Но я могу вести себя прилично! Я могу выглядеть как вы. Или как местные...

– Это не только про внешность, и ты это знаешь, – покачала головой Дасти.

Наступила тягостная пауза. Дискорд смотрел на родителей.

– Взамен, – решительно сказал Флинт, – мы поручаем тебе кое-что очень важное. Присмотри за сестрой, пока нас не будет.

Он кивнул в сторону оранжереи, где в тени стеклянных куполов сидела Думсдэй – маленькая кобылка, похожая на уголёк с рыже-зелёной гривой. Она не смотрела на них, уставившись в фиолетовую бездну.

Дискорд фыркнул. Какая-то нянька в почти семнадцать лет! Но спорить было бесполезно; через пару минут разлом был готов, Флинт и беременная Дасти шагнули в мерцающий портал, и щит сомкнулся.

Дискорд остался один на полянке. Он щёлкнул когтями, и его причудливый облик рассыпался, вернувшись к привычной форме серого единорога. Осталась лишь одна деталь – правая когтистая лапа. Он сжал её в кулак, чувствуя, как обида кипит у него внутри. Он снова остался за бортом.

В первой вселенной он развязал войну среди кактусов, во второй уничтожил хрустальный лес, в третьей посеял панику среди пони, которым всего лишь подарил крылья, а при путешествии в четвёртую нарушил мамины расчёты разлома и чуть не угробил всех... В общем-то, да – Дискорд понимал, почему родители больше не хотели брать его с собой на миссии. Но должен же где-то быть мир, где его силы были бы полезны! Или хотя бы не отвергались. В семнадцать лет ты уже не жеребёнок, которому можно давать новые игрушки, чтобы отвлечь. Ты – почти взрослый единорог, чья магия могла бы перекраивать реальности. А тебя оставляют сидеть с мелкотнёй.

Дискорд стоял спиной к стеклянной оранжерее, но кожей спины чувствовал её. Думсдэй. Она не была просто грустной. Грусть – это что-то мягкое, что можно развеять. То, что исходило от неё, было леденящим. Это была тихая, пассивная враждебность. Ощущение, будто в комнате стоит ядовитое растение, которое не нападёт, но трогать его нельзя.

Он не ощущал с ней родства. Маленькая, молчаливая Думсдэй появилась на свет в апокалипсисе, в последний день существования одного из ближайших миров. Мама родила её в «чистой» вселенной, подальше от варпа, чтобы дочь не стала таким же уродцем, как Дискорд.

– Надолго ушли? – раздался её голос сзади.

– Не знаю, – буркнул Дискорд, не оборачиваясь. – Наверное, минут на пять, как обычно.

Из оранжереи донёсся звон стекла. Он обернулся. Думсдэй сидела на земле и методично, один за другим, отламывала лепестки у стеклянного цветка. Щелчок. Лепесток падал на камни. Щелчок. Ещё один.

– Прекрати, – сказал Дискорд. – Мама его из хрустального леса принесла.

– Он противно звенит, – ответила сестра, не поднимая глаз.

В воздухе повеяло холодком. Дискорд почувствовал, как знакомый жгучий гнев разливается в груди. Её пассивная опасность действовала на него, как красная тряпка на быка, но он не мог просто подойти к ней и оттащить, потому что тогда её аура ещё глубже проникнет к нему в мозги. Думсдэй была всем, чего он не мог допустить в своём хаосе – статичностью, упадком, немотой.

Ещё один отломленный лепесток – и злость достигла точки кипения.

Он телепортировался к границе щита. Хаос клубился снаружи, звал, манил своей свободой.

– Я никогда не рассказывал тебе, откуда взялись мои силы? – его голос прозвучал ровно.

Думсдэй наконец подняла на него глаза. В её взгляде мелькнуло нечто похожее на интерес. Острый, хищный.

Дискорд не стал раскалывать варп, как родители. Он просто… приоткрыл ему дверь. Шепнул ему, как старому другу. Он не хотел её обидеть, нет. Хотел показать, сделать её частью, стереть это проклятое различие между ними. Если уж он – дитя хаоса, пусть и сестра перестанет быть чистой. Пусть они станут одинаковыми. Тогда, может быть, родители перестанут смотреть на него с этой вечной опаской.

От щита отделилась тонкая, почти невидимая нить фиолетового света, сплетённая из безобидного, игривого хаоса. Она потянулась к Думсдэй, обещая лишь лёгкое, щекочущее прикосновение.

Кобылка вытянула шею, заворожённая. И в тот миг, когда паутинка коснулась её носа, что-то щёлкнуло.

Её аура, обычно давящая тишиной, вдруг взорвалась. Это была стена пси-излучения такой чудовищной силы, что воздух запищал, будто натянутая струна. Дискорд почувствовал, как его собственный разум, обычно такой гибкий и хаотичный, накрыло ледяной волной чистого, концентрированного страха. Это было нечто утробное, анти-разумное, выворачивающее душу наизнанку. В ушах зазвучали голоса.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Ему нужно было спрятаться. Бежать. Не от наказания, а от этого. От чудовища, которое он сам же и разбудил в сестре. Пара судорожных взмахов несуществующими крыльями – и варп сомкнулся вокруг него со знакомым объятием.

Дискорд прижал лапы к ушам, пытаясь заглушить эхо того пси-удара, что всё ещё звенело в его сознании. Он не видел, как вмиг завяли растения в оранжерее, не видел, как камни на дорожке растрескались, не видел, как из глаз его сестры по серой шёрстке покатились чёрные, как смоль, слёзы, обжигающие землю. Он и не подумал вернуться в пузырь и помочь ей; он плыл по варпу всё дальше от дома.

Вот-вот мама с папой вернутся. Что они найдут там, без него? Что он натворил? Мама увидит, где он, поймает во временную петлю, проделает к нему разлом, и начнётся…

Нет. Он спрячется там, где семья его не достанет.

Он щёлкнул когтями, и варп перед ним исказился. В когтистой лапе оказался потрёпанный блокнот в кожаной обложке – тот самый, в котором Дасти вела свои расчёты. Он открыл его. Страницы были испещрены ровными, выверенными рядами цифр и формул. Он ненавидел эту математику – она была слишком правильной, слишком скучной, и в то же время непонятной.

Дискорд лихорадочно перелистывал страницы, пытаясь найти… Он сам не знал что. Оправдание? Спасение? И внезапно его взгляд зацепился за знакомые символы – исходные координаты их родной вселенной, Якорной Эквестрии. Они встречались снова и снова, на десятках страниц. И тут его осенило.

Родители всё время говорили о ней. Скучали по ней. Флинт иногда телепортировал оттуда яблоки; Дасти перечитывала письма подруг. Они поддерживали с якорной вселенной связь, как с больным родственником, за которым нужен постоянный уход, но они туда и носа не совали, потому что это было смертельно опасно… для них.

С Дискордом же, рождённым в варпе… что могла сделать с ним их родная вселенная? Её упорядоченные законы были для него не угрозой, разве что лёгким неудобством. Величайший враг его матери не мог бы ничего противопоставить Властелину Хаоса! Он сам был той самой опасностью, от которой нужно прятаться!

Было лишь две проблемы – он не умел высчитывать разломы, и у него не было времени пытаться.

И тогда Дискорда, всё ещё дрожащего от стресса, осенило. Он всегда чувствовал варп кожей, каждой клеткой. Зачем ему все эти сложные вычисления, поправки на излучение и временные парадоксы? Это было нужно им, чтобы бороться с океаном, а он был его частью. Нужно было не раскалывать варп, а просто… попросить его разойтись в нужном месте. Упростить. Свести к минимуму. Найти точку наименьшего сопротивления.

Дрожащим когтем он набросал на поверхности варпа несколько кривых, интуитивных линий. Это был грубый, дерзкий чертёж, наскоро составленный гением, который ненавидел правила. Он взламывал уравнение. И когда он нашёл ту самую точку – зыбкую, нестабильную, но… подходящую, он прошептал: «Раздвинься», – и щёлкнул когтями.

Звук был не громким, но особым – сухим и резким, будто лопнула струна. Вдали возникшего туннеля виднелась зелёная трава и синее небо; повеял особенный, смутно знакомый воздух.

Дискорд на мгновение застыл, поражённый собственной удачей, а затем ступил в разлом.

Солнце ослепило его.

Он стоял под безграничным небом, залитый странным, непривычным светом, и чувствовал, как его собственная сущность вступает в конфликт с законами этого мира. Цвета приглушались, гравитация тянула вниз. Это было невыносимо. Это было прекрасно.

«Вот, – подумал Дискорд, и его когтистая лапа сжалась в кулак от предвкушения. – Вот где я построю свой мир».